Целуй и знакомься неидёт

Самосуд чести в Дагестане | Доренко - Смотреть/скачать

У меня не работает звук и музыка в приложении целуй и знакомся, настройки всё в бутылочке включены но не чё не работает. Так вот слушай и запоминай: куда зэка ни целуй, у него везде — жопа. Короче говоря И почему не идет сон здесь, на воле? Вот, Борис Фёдорович, знакомься: компаньон мой, Николай. Прошу если не любить, то жаловать!. белым экраном, и не идет вообще ребята, кто сможет помочь, приложение ВКонтакте "Целуй и знакомься", на сердечки.

Он выпустил брюхо, утяжелил лапы и стал солидно выхаживать ими на кухню, чтобы откушать свежего Хиллса с тунцом. В миску смотрел чуть кривясь, лениво поворачиваясь к нам даже не шеей, а всем мохнатым корпусом. Мы с мужем замирали, как солдаты на плацу, а Федр Иваныч чуть нервно дергал кончиком хвоста и, выдерживая осанку, присаживался у миски. Знаете, еще бы чуть-чуть и он сказал: И молча удалился из столовой, оставшись без трапезы… Он часто изволит дремать на подоконнике. Собственно, подоконник наше излюбленное место, поскольку оттуда открывается прекрасный вид на птичек — эта чирикающая еда облюбовала для посиделок карниз, проходящий как раз у окна.

Федр Иваныч лежит, глаз в прищуре, колбасный хвост обрамляет пузо. Воробьи слетаются на карниз каждое утро — эти как всегда что-нибудь не поделят и с перьями у рта доказывают друг другу правоту. Все идет по четкому сценарию: Воробьи в шоке, Федр Иваныч уходят вылакать воды. А вообще-то Федя — это такая рыжая шняжка. И чаще всего он ведет себя не как Федр Иваныч, а как пиндос. Допустим, я лежу на диване. Этот пиндос затаится в углу комнату и начинает маскироваться. Обычно он пытается слиться с окружающей средой.

Втискивает жирное тело в самый угол, расплющивает пузо и прищуривает. Наверное, в этот момент ему кажется, что он ровного синего цвета, как палас. То есть его типа вообще не видно, ну абсолютно. Такой рыжий полосатый бугор вообще трудно заметить. Суть заключается в следующем: И он летит рыжей молнией или огненным бесом! А вот он я! Это ему так. Таким ловким и грациозным он представляет. Я даже могу предположить, как он видит себя стремительной ланью. На самом деле, рыжий бегемот с топотом бежит по комнате.

Быдыщ, быдыщ, быдыщ… Бац когтистой лапой по руке — и в коридор, бегом в коридор, мелькая штанами и подкидывая лапы в воздух. И в этот момент мы зовем его пиндосом. Потому что ну натуральный пиндос. Не помню, откуда взялось это название, но однажды муж нашел в интренете, что пиндос — это трусливый американский солдат. В связи с пиндосом у нас появился целый ряд определений поведения Феди.

Собственно, этих нехитрых определений хватает. По большому счету, пиндос больше ничего не делает. В связи с работой получилось так, что в последние полгода я дома почти не бывала. Приходила ночевать и переодеться. И какого же было удивление пиндоса, когда после моего возвращения проект закончился, дали отпускон понял, что я здесь живу. Что ЭТА, которая появлялась ночью и звенела ключами, здесь живет! Мужа не кусает, меня — ну просто жует. С Володей у них союз мужей.

Они вместе ходят курить, играют в компьютер. А когда садимся кушать, то просто засада. Пиндос занимает почетное место на стуле, сдвинуть его практически не-ре-аль-но. У меня муж рыжий и Федя.

И вот сидят они: А я стою и пытаюсь как-то присесть. И если даже присяду, то получаю хвостом по спине. Потому что рыжая шняга меня вообще не уважает. Иногда, только по каким-нибудь кошачьим праздникам, я не могу вычислить последовательности, пиндос может подойти и значительно муркнуть мне что-нибудь на ушко.

Я сразу думаю, что он так ластится. Может и ластится, а может и говорит что-то. У него нет роскошных щек или умопомрачительной плюшевой шерсти.

Но скажу только. И я его люблю. Нет, не очень большой, хоть и двухэтажный. Раньше здесь был детский сад. По утрам, наверное, пахло кашей, брякали крышками мятые алюминиевые кастрюли.

А мамы приводили детей. Особенно зимой интересно. Воздух еще синий, звезды выключились, морозно, а тебя везут на санках за веревочку. Мама загораживает весь обзор, зато можно есть снег. Потом двери садика открываются, и в нос бьет резкий горячий запах гороховой каши.

И сразу хочется домой. Домой, домой, домой… И глаза начинает щипать. Стоишь посреди раздевалки крестиком. Потому что столько шуб надето, аж руки в стороны. Тебя в двери мама боком занесла. Она, конечно, торопится на работу. И глаза от этого еще больше щиплет. Мама, возьми меня с собой… Она, естественно, сделает вид, что не слышит. Потому что растит тебя одна, без мужа, но ты еще не понимаешь, что в этом. Поцелует вспотевший лобик с отпечатанной шапкой и как-нибудь так некрасиво пригладит волосы, что сразу хочется отправить ее на работу.

Иди уже, иди, предательница… Когда я была маленькая, то все говорили: На обед в садике давали очень вкусное: Селедку я ела долго. Облизывала плавники, выедала из головы все мясо до глаз.

Хорошо, если достанется хвост. Там мяса больше и плавник большой торчит, можно много соленого сока ссосать. Ради этого надо было первой помыть руки, чтобы успеть сесть к хвосту. Нам так и давали — голова или хвост. Я до школы думала, что селедка именно такая — голова и сразу хвост. Очень компактная рыба, ничего лишнего. А что у нее туловище есть это только поварам было известно.

Может быть, они делились этим секретом с заведующей. На площадке пасутся две группы — старшая и младшая. А ты голову в заборе между прутьями просунешь и торчишь. Мимо проходят чужие взрослые, явно не мамы из вашего садика. А ты торчишь жалобно и, наверное, тебя так и хочется взять.

Потому что такой ребенок замечательный торчит, любо дорого смотреть. В шапке торчит, в варежках, ангиной ни за что не заболеет. Даже если будет идти сто взрослых, маму можно различить. Ее сразу видно, хоть она, конечно, не станет бежать и торопиться. От нее не дождешься. Обычно будет идти, как нормальная взрослая. Наверное, думает в этот момент: Но что я маленькая, что ли?

Вечером мама начнет рано укладывать спать. Ох, как же не хочется спать вечером… И тогда она станет петь колыбельные. Мама ложилась рядом и говорила, чтобы я закрыла глаза, а я ложилась на спину и смотрела в потолок. Я была уже слишком взрослой для такой ерунды. Дальше слов не помню, но смысл такой, что потом началась война и Женька ушла в партизаны.

Капли холодные, уши полные и слезы через них уже, наверное, внутрь головы заливаются. А сопли в нос втягивать нельзя — потому что боишься маму разбудить.

нет звука в игре целуй и знакомься — проблема с веб-сайтом «Одноклассники»

Я в такой момент представляла, что бегу по лесу с винтовкой и стреляю в фашистов. Они меня, конечно, тоже убьют, как Женьку. Но я буду еще долго ползти и задыхаться. И поскольку был полный нос соплей, то я отчетливо представляла, как именно стану это делать. А потом я уже так умирала, что даже немножко отодвигалась от мамы — не запачкать бы ее кровью.

Хотя, может, немцы и не убили Женьку. Могла же выйти ошибка! Просто она ушла в соседний лес и зря фашисты понадеялись, что все теперь будет хорошо. Даже портрет в ее школе повесили на всякий случай. Очень напрасно, на мой взгляд. Утром мама будет долго будить. Ей-то хорошо, она спала, пока ты полночи умирала в лесу с винтовкой. А еще просыпаться утром так холодно, это ужас.

Мама станет натягивать колготки прямо под одеялом. Самое ужасное, что родная мама может сделать утром — повязать шарф. И тогда шею вообще не согнешь, так и будет голова всю дорогу торчать. Надо примерно пять шей, чтобы выдержать такой шарф.

Мама будет идти впереди медленно, потащит санки всего одной рукой. От этого они едут немножко кособоко. Не так быстро, как если бы их вез папа. И уж совсем стыдно, когда тебя обгоняют одногруппники. Это позор и ты отводишь глаза в сторону, вроде бы не замечаешь, как они проплывают.

Зато можно спокойно есть снег и пялиться по сторонам. Воздух еще синий, звезды выключились и морозно. Хочется домой… Домой, домой, домой! Это ужасно, когда тебя везут в садик. Это совершенно безысходная ситуация! И чем ближе, тем больше хочется спрыгнуть! Убежать в лес к фашистам! Лучше уж к фашистам, чем. Печь картошку и есть ее без селедки. Можно ведь даже селедкой пожертвовать ради такого случая!.

Она, наверное, в садик не ходила, не ревела. А сразу в школу пошла. Потому что смышленая была девчонка.

В общественном транспорте я совершенно теряюсь. Особенно если надо с билетом ехать. Я моментально тупею, теряю ориентацию на местности и совершенно не знаю к кому обращаться. Однажды я попала в затруднительную ситуацию. Купила билет у водителя и передала его на пробить.

А это же страшное. До пробивателя далеко, через столько рук билет идет — и не сосчитаешь. Стою и смотрю, слежу. И вот вижу, что некая тетушка билетик мой прокусывает, вытаскивает из аппарата и натурально кладет к себе в карман. В верхний, на ней пиджак был с верхним карманом. Я прямо обомлела. Потому что ведь знаю, что на линии контроль, весь троллейбус исписали про. Я и сказать-то ничего не могу.

Столько людей вокруг и как я скажу? Тогда мне придется выкрикивать: Прям так, что ли? Я так не смогу. А рядом стояла девушка. Я метр восемьдесят, повисла на поручне и похожа на неуверенный вопросительный знак.

А она хоть и метр пятьдесят, точно не больше, но вся собой представляет упертый восклицательный знак. Она наклоняется ко мне… Я вот прям почувствовала, что именно наклоняется, потому что ко мне в тот момент мог бы и ребенок наклониться.

Билет мне тогда вернули. И я всю дорогу через каждую остановку говорила восклицательному знаку спасибо, потому что боялась, что она сойдет, а я не успею. Такая маленькая, вся крепкая. А болтаюсь между перекладинами, как макаронина. Почему-то в этот момент особенно чувствовались руки. Оказывается, они у меня безууумно длинные и я совершенно не знаю, куда их деть.

И еще я в транспорте всегда мучаюсь одним вопросом: Если рядом стоит поседевший мужчина, то тогда без проблем — встаю и резко отбегаю в сторону. Потому что не люблю вот этого: Козел… Хотя мужчины не сильно-то и возражают. А вот с женщинами сложнее. Опять же если явная старушка — то без вопросов. А если женщина только собирается ею стать? Никого особо в известность об этом не ставит, конечно, всё тайком, тайком… Мне вообще всегда интересно, что чувствует женщина, когда ей первый раз в жизни уступают место?

Когда тебе вот так, на глазах у всех, ни за что… Пожалуй, самый добрый транспорт — это самолет. Вот приходишь в аэропорт встречать человека. А там полно таких же, как. Главное, быстро прибиться к своим — найти, где кучкуются встречающие тот же рейс. В такие моменты быстро всех запоминаешь в лицо. Обязательно будет мужчина, который не любит свой букет. Будто бы этот мужчина твой родственник и вы встречаете общих друзей.

А мы здесь на земле их ждем. Мне это очень нравится, когда все вместе и чтобы за руки. Лучшего чувства, чем чувство локтя, я за свою жизнь не испытывала. И вот ведь казалось.

Там сам бох велел за руки. Потому что цель одна. Это даже не троллейбус, где каждый выйдет на своей остановке и побредет в неизвестном направлении. Тут цель явная — конкретная дверь или конкретный прилавок. Всем бы сгруппироваться и бить в цель. Потому что ведь общая беда объединяет. С очередями меня связывает неприятная история. Я подхожу, а она, собака, длинная — капец.

Аж в два ряда идет. И это так всегда раздражает! И вот ты встаешь и постоянно оглядываешься. Просто ждешь, что кто-нибудь еще подойдет, и ты не будешь торчать в конце одна. И кто-то потом позавидует тебе, как ты сейчас завидуешь тем, кто в середине. За мной никто никогда не встает. После того, как я подхожу, люди теряют весь интерес к голландским курам или терапевтам.

Сегодня меня поразила очередь на оформление заграничного паспорта. Паспортный стол открывается в одиннадцать. Если приезжаешь к шести утра, то ты уже седьмой. Обязательно есть человек, который дежурит со списком. Он здесь с четырех. Каждый делится своей историей: Ерунда полная, но все слушают с удовольствием. С появлением новых персонажей история повторяется на бис, ее уже рассказывают в другом конце очереди: Пришел к трем — и уже десятый!!!

Хотя в правилах четко написано: И дело даже не в том, что у мужчины со списком здесь связи и все схвачено. Он просто такой и. Пусть он даже не просто лично придет, а принесет свои детские фотографии и сдаст медицинские анализы.

А человека со списком никогда не завернут. Потому что он. Ему надо — и. В очереди обязательно есть добродушный агент туристической фирмы, который консультирует. На всякий случай все смеются. С каким же неподдельным удовольствием новичкам указывают на мужчину со списком!

Наивные, они-то думают, кто последний. Последний записался давно и уже спать пошел, парниша. Обязательно рассказывают дежурную страшилку. У него в паспорте написано, что он Федр. А мужик в анкете написал, что Фёдр. Так что вы думаете? Сказали, что не то имя. Весь день стоял и завернули. Да вон же он, сидит, курит… И почти вся очередь оборачивается на. Как Вий показал — вот. Очередь — это безымянные герои.

Там все Мужчины и Женщины. В особо тяжелых случаях, двадцать седьмые или тридцать первые. Я знаю, почему так случается. Люди намеренно не хотят знать имена, потому что бояться привязаться друг к другу. Тогда уж точно получится не очередь, а сплошная кистень. Хотя очередь, конечно, может проявить сочувствие и даже вникнуть в твою беду. Она своей матери ребенка забросит и вернется.

Но что самое страшное — в этот раз мне очередь такая попалась, что тема свинки и плохих детсадов не развилась даже между двумя тетями. Звери, один словом, звери… А потом паспортный стол открывают и все бросаются внутрь. Там мест всего человек на десять, но все туда вперемешку — и третьи, и двадцать девятые и даже шестидесятые, которым вообще сегодня ничего не светит. Обязательно найдется женщина, которая будет громко шептать мужчине со списком: И хочется сразу ударить ее по лицу.

Потому что ну разве так можно? Мы стоим перед тобой — пятьдесят человек, с открытой душой и сердцем, как на ладони, а ты вот так сразу! Я откровенно ненавижу эту женщину. Готова отомстить ей настолько, что даже не скажу, как неправильно у нее заполнена одна сточка в анкете.

Ни за что не скажу. А очередь мстит мне за то, что я седьмая. И ни за что не скажет, что печать стоит не в том месте. Хотя все всё видят, но у каждого свои мотивы, вы же понимаете… Сороковые напирают на дверь, давят массой тридцатых, а пятидесятые внимательно считают, сколько принимают за час и делят рабочее время паспортного стола на список.

А я мотаю круги вокруг кабинета. Я просто чувствую, что сейчас зайду, а там аудитория с кафедрой и скажут: И я умру сразу же, сразу же!!! И еще эта обстановка вокруг… Все сидят на подоконниках, на корточках, кто-то у кого-то что-то переписывает, повторяют, что говорить, если спросят про… Ощущение, что анкета — это шпора. А ты стоишь с паспортом, как с зачеткой… И тошнит, тошнит… И еще этот невыносимый вопрос: Война и мы все в оккупации.

А вокруг голод и мы пришли за хлебом. Выдают строго по списку — 50 граммов на человека. А хлеб из клея, естественно, и с опилками. Бледная женщина прислонилась к стенке — у нее дома двое детей, она разотрет этот хлеб в муку, добавит воды и сделает лепешки — так выходит. Хотя на самом деле, у нее просто не приняли документы — не так поставлена дата. Господи, а ведь всего лишь паспорт! А он отвечает, что наши органы так выражают свое сочувствие, что мы их покидаем… Милиционер читает анкету внимательно.

Иногда слегка улыбается — я знаю, это у них такой страшный психологический прием. Ты сразу думаешь, что он скажет: Это же невыносимо.

А он, наверное, улыбается и ждет, что ты сейчас не выдержишь и скажешь, что убила и съела человека в восемнадцать лет. А после тебя заходит сразу муж. Ты уже куришь на улице и щебечешь, как легко это. И люди хватают ее, дергают почти на части.

А вокруг светит солнце и тебе уже в принципе все равно, сдаст подружка или нет… То есть муж. Конечно, лучше, если бы сдал. Но даже если не сдаст, то ты его будешь подбадривать всю дорогу.

И пойдешь с ним на повторную пересдачу, чтобы поддержать. А он выходит уже: И такое щастье сразу! И совсем нет мыслей, что можно взять и поехать вместе на море за границу.

Хотя ради ведь этого сюда и пришли. Совсем не думаешь, что теперь можно будет где-то купаться, загорать, пить сладкие коктейли. Потому что это и не важно.

А море… Что море… Это. Очередь — это. У нас был классный час и все знали, что чем меньше на нем выступаешь, тем быстрее отпустят домой. Но я так никогда не считала. Потому что готовилась стать настоящим октябренком. Я готовилась отдать сердце Ленину, очень серьезно к этому относилась. Поэтому подняла руку и сказала: Отлично помню ту рыбку. Мне все время казалось, что ей плохо здесь плавать, намного лучше будет у меня в комнате. Я месяц разрабатывала план и выкрала ее во время тихого часа.

Рыбка была красная и умерла по дороге домой. Наверное, слишком крепко я ее сжимала кулачком в кармане. Учительница посмотрела на меня внимательно и тут же поставила в пример всему классу. Вот, вот какой надо быть честной. Берите пример, будущие октябрята. На следующий день в октябрята меня не приняли. Это случилось позже, когда через полгода на внеочередном собрании меня объявили позором класса.

Меня и правда никуда не брали, я страдала жутко, потому что жизнь коллектива проходила мимо. Октябрята поставили вопрос ребром: Меня приняли и я довольно быстро пошла по карьерной лестнице. Просто все одноклассники уже целых полгода были октябрятами, а я только начинала. Им надоело, они расслабились, запустили общественную работу и стенгазета выходила не регулярно. Я же взялась за дело рьяно. На классных собраниях торчала только моя рука, я готовила политминутки, клеймила двоечников и честно сдавала тех, кто не моет руки перед столовой.

Меня мечтал побить весь класс. И видимо когда учительница поняла, что скоро я доберусь и до нее, то поручила руководить целой октябрятской звездочкой. Она правильно рассчитала, что теперь я брошу все силы на организаторскую работу. Помните, в каждой звездочке был свой вожак, своя санитарка, дежурный по переменам он должен следить, чтобы никто не бегалмеханик и.

Всего в классе было несколько звездочек и они дежурили по неделям. Механиком обычно становился мальчик. Когда звездочка дежурила, то он всю неделю носил молоток и отвертку. Вроде как если парта сломается или доска покосится, то он ловко устранит неполадку. В моей звездочке санитаркой была Таня Петрова. Однажды во время дежурной недели она пришла без косынки и сумочки — забыла дома. А у санитарки просто обязана быть сумочка — белая из хлопчатобумажной ткани, с красным крестом.

Внутри зеленка и бинт. Если кто-нибудь из ребят поранится и станет истекать кровью, то санитарка обязана оказать первую помощь. И вот как-то Таня забыла сумочку дома… Я помню, что кричала: Таня ревела, а я трясла ее за октябрятский значок: Что, что мы будем делать?!?!

Потому что октябрята сами должны справляться с трудностями. На следующий день Танина мама позвонила моей маме и извиняющимся тоном говорила, что Таня, конечно, была не права и ей даже всыпали за это дома, но можно Алеся будет чуть помягче… Бедная Таня… Еще каждая санитарка должна была проверять у всего класса руки перед столовой.

Когда была наша неделя, то Таня, как правило, оставалась без обеда. Потому что это только моя звездочка ходила даже в туалет строем. А весь остальной класс было трудно призвать к дисциплине. Когда начиналась большая перемена с обедом, то ребята нашего класса приходили в столовую не собранно, а сбредались медленно, минут пятнадцать.

Таня стояла у дверей, проверяла руки и видела, как я, дожевывая котлету, слежу за. Когда в столовую забегал наш двоечник Бутузов, давали звонок на урок и Таня оставалась без обеда. Конечно, я понимала, что каждый октябренок обязан правильно питаться и ситуация с Таней меня не устраивала. Я понимала, что ей надо помочь. И поэтому на внеочередном классном собрании, которые во время дежурства нашей звездочки я устраивала каждый день, я клеймила позором неорганизованных ребят и показывала на Таню, которая была белая, как ее хлопчатобумажная сумка.

И я считала, что это самый действенный метод. Таню спасло то, что потом нас приняли в пионеры. Хотя на этот раз они уже точно знали, кто ни то чтобы не достоин, а кого ни в коем случае брать не. Но у нас был классный час и все знали, что чем меньше на нем выступаешь, тем быстрее отпустят домой. Потому что готовилась стать настоящим пионером.

Я готовилась еще раз отдать сердце Ленину, очень серьезно к этому относилась. Поэтому подняла руку, а учительница внимательно посмотрела на нее, не заметила и сказала: Просто по моей руке, взметнувшейся в воздух, она, наверное, поняла, что я сейчас ни то чтобы признаюсь недостойной и даже предложу сжечь себя на пионерском костре на глазах всей школы, а попросту предложу не принимать в пионеры весь класс, поименно докажу, почему так надо сделать, и даже внесу предложение об исключении из партии самой учительницы.

Это был год. Как в каждой нормальной школе у нас было свое знамя. На торжественных сборах завуч с эхом говорила в микрофон: Ооо, это было невозможно… Все пионеры салютовали и под барабаны в спортзал вносили знамя. Это была целая процессия: За знаменем шли еще две девочки и подмигивали старшеклассникам. В свое время я очень жалела, что в пионеры не принимают так, как в солдаты. Солдаты на присяге встают на колено и целуют знамя.

И я бы сто раз его поцеловала при вступлении в пионерию, если бы того требовал протокол. Знаете, все изменилось в один день. Я пришла первого сентября в шестой класс и вдруг увидела, как у девочек выросли титьки. Дело в том, что я никогда не подозревала, что такое может произойти с пионерами. Ведь у меня тоже выросло. Этому, кстати, удивился весь класс: Я думаю, что даже Ленин, которому я два раза пыталась втюхать сердце, тоже бы удивился. Он бы, наверное, лукаво прищурился так по-доброму, как на картинке в букварепогладил себя мягкой ладонью по лысине и от смущения сказал: Я бы и в третий раз отдала свое сердце даже не задумываясь.

Была бы партийной, ходила на собрания. Но нет, не изобличала бы как прежде. Просто титьки сделали меня человеком. А женщина должна быть доброй. Состоя в партийной ячейке, я бы занималась тем, что укрывала людей от коммунизма. Прятала бы их, что ли, не знаю, как сказать. Я бы предпочла строить коммунизм в одиночестве, не затрудняя никого, не заставляя, например, женщин замешивать бетон и всех бы отпускала пораньше с работы.

Я до сих пор очень люблю все, что связано с теми временами.

Чит на целуй и знакомься на сердечки

И бывает искренне жаль, что родилась слишком поздно. Что не жила, когда был год. Мне сейчас станет стыдно, но я плохо знаю историю. Я не знаю, что было в году, но кажется, было очень хорошо. Я хотела бы увидеть собственными глазами, как тогда одевались женщины, что шло по телевизору, что продавали в магазинах и особенно, что не продавали.

Я люблю старые советские фильмы. Причем чем хуже они сделаны, чем откровеннее они бездарны и фальшивы, тем. Я бы все отдала за треугольный журнальный столик, который показывают в старых фильмах.

Это вытянутый треугольник неправильной формы, под закругленными углами три ножки. Они прямые и чуть расставлены в стороны. Нигде не могу такой найти. Однажды я поняла, почему так люблю ВДНХ. Знаете, это ведь декорация. Большая декорация, которая осталась после глобальных съемок кино.

Наверное, впопыхах забыли разобрать — очень торопились свернуть производство картины. Или специально оставили — если вдруг вторую серию снимать придется. А пока запустили туда другую съемочную группу. Потому что в основном все смуглые. Вероятно, новый режиссер хочет сериал. В жизни есть главное и не главное. Вы можете сделать здесь базар, устроить парк аттракционов или настроить ларьков.

Но нас здесь строили одновременно со светлым будущим. Вы в нем уже сомневаетесь? Потому что оно. Когда наступает зима, павильоны торжественно одевают белое. Аллеи застилаются мягкими паласами, и тогда ходишь там, как по коридорам государственного чиновничьего учреждения с тяжелыми деревянными дверьми и массивными ручками. Каблуки глухо вязнут в снежном ворсе, и от этого еще больше боишься нашуметь. Я люблю ходить на ВДНХ.

И сожалею, что больше никогда здесь не будет выставки достижений народного хозяйства в прямом смысле этого слова. Тем более, сейчас это ВВЦ — всероссийский выставочный центр.

Знаете, по сравнению с крепкими достижениями народного хозяйства, по сравнению с визжащими розовыми поросятами и огромными пятнистыми коровами, которых привозили на выставку колхозы, Россия выставляется крайне аляповато. Для фильма в архиве требовалось найти чертежи некоторых объектов, располагающихся на территории ВДНХ.

Мы планировали их смоделировать с помощью компьютерной графики, а потом разрушить к чертовой матери ударной волной. ВДНХ хранит свое достоинство. У него есть несколько входов, которые обозначаются сторонами света — южный, северный… А где у вас тут, спрашиваю милиционеров, архив? А то с каких таких раскладов его всё возят и возят сюда? Вконец затрахали режимом, его десятка крайняя, что ли? С утра Навроцкий услал дежурного лично доставить заключённого в кабинет, а сам устроился у аппарата.

Бумага по факсу выползла в начале седьмого, согласно ей начальником конвоя назначался Фомин. Но вот с конвойными было не всё ладно. Ещё два дня назад у одного из них — Родькина — открылось кровотечение, и его с подозрением на прободную язву отправили в Борзю, в госпиталь. Ввиду срочности этапа замену Родькину искать было некогда, да и не посылать же простого контролёра? Пришлось впрягаться куму Чутрееву, секретность как раз по его должности, вот пусть не расслабляется.

А то, понимаешь, как новое звание получил, так сразу выступать начал, возражения у него, видишь ли! Вот сбагрим этого мазурика, всё малость попритихнет, тогда и посмотрим, кто и кому будет возражать… Но тем обстоятельством, что на этап ладится и новоиспеченный подполковник Чугреев, был недоволен майор Фомин. Ясно же было, кум не столько на усиление конвоя старается, куда ему, тщедушному, сколько собрался решать личные вопросы.

А Чугреев и не скрывал: И пусть Фомин не бычится, не ему решать, как организовывать спецэтап. Утром всё быстренько и сделалось, и через каких-нибудь полтора часа этапируемого уже везли на станцию, но доставили почему-то не на ближнюю, а повезли зачем-то в Приаргунск.

На вокзал прибыли загодя, и пришлось долго сидеть в машине, пока начальство оформляло проездные документы, арестанта приодели. Ещё по дороге один из охранников бросил ему на колени камуфляж: И тому пришлось натянуть на джинсы, пахнущие дезинфекцией, пятнистые брюки, тот же вертухай нахлобучил на голову ещё и какую-то кепку: Когда вывели из машины, он и не выделялся: И вряд ли группа служивых на перроне привлекла тогда чьё-то внимание на станции Приаргунск.

Да и то сказать, патрули с собакой там обычное. Заключённого так быстро погнали по ступенькам в вагон, что он споткнулся и припал на колено, но тычок в спину заставил быстро подняться. И по проходу его зачем-то подгонял высокий, упитанный капитан по фамилии Балмасов: Подавал команды он так громко, что вышедшая на крик молоденькая проводница тут же пугливо спряталась. Там, в вагоне, для заключённого было отведено купе как раз в средине, два соседних были зарезервированы за охраной.

Конвоир с собакой, видно, за ненадобностью вернулся к оставленной в тени машине. Значит, будут этапировать одни и те же конвоиры, никакой смены охраны, что положено по правилам, не будет, так, собственно, было и в прошлые этапы. В купе Балмасов тщательно задёрнул эмпээсовские занавески в коричневых разводах, и арестанту показалось, что его засунули в коробку, так было душно, тесно, тоскливо.

Целуй и Знакомься: чат и флирт

Расстегнув браслеты, конвоир разрешил снять камуфляж, но тут же пристегнул правую руку к ножке столика. И теперь нельзя было ни опереться спиной, ни облокотиться. Сам Балмасов долго устраивался, несколько раз вскакивал со своего места, и тогда приходилось отшатываться от обширного конвойного тела. Когда капитан, наконец, успокоился, рядом с ним присел второй конвоир — молодой спецназовец. И тогда капитан Балмасов, не обращая внимания на заключённого, сходу затеял какой-то мутный разговор и долго, в подробностях рассказывал, как однажды конвой затолкал этапируемого в рундук, а то мешал отдыхать, мол, набились все в одно купе, тесно же, а зэку что?

Спит себе и спит, да и дырки в рундуке есть, так что дышать можно было… Рассказ получился длинным и затеян, судя по всему, был в назидание арестанту, и младший конвоир играл в этом разговоре подчинённую роль.

А потому отвечал односложно, только снисходительно усмехался и сочувственно посматривал на прикованного человека. Тот никак не откликался на эти взгляды и старался смотреть поверх вертухайских голов. За то время, пока ждали отправления поезда, в дверях купе попеременно заглядывали то свежеиспечённый подполковник Чугреев, то майор Фомин. И по отдельным репликам конвоиров стало понятно: Вот с милицейским нарядом, сопровождающим состав, получилось не так мирно.

Милицейских, само собой, не стали вводить в подробности, но ведь должны были понять, что доступ в вагон перекрыт неспроста.

А они всё там своим ключиком ворочали, только дверь в тамбуре была ещё и железным костылём подперта. Так нет, стали зачем-то дубасить в дверь, пока Фомин матом не поставил ретивых мусоров на место.

Милиционеры по части мата не остались в долгу, но больше не беспокоили. Лишней была и проводница, но кто будет готовить охране чай, кто выдаст посуду, кто приберётся? Опять же, вопрос обеспечения сохранности железнодорожного имущества. Начальник поезда так прямо и попросил: Чёрт с ней, проводницей, она и не допетрит, что за птицу везут в вагоне. Да и что особенного в таких перевозках?

Заключённых ведь нередко этапируют пассажирскими поездами, где разнообразные людишки шастают мимо купе, а там и зэк, и охрана сидят друг на друге, изнывают. А тут смотри, как хорошо: Но теперь можно и рассредоточиться, ехать-то долго, целых пятнадцать часов, надо и отдохнуть.

Старшие офицеры выбрали купе подальше, а то нехорошо, когда за стенкой этот сидит, всё слышит, всё видит, ещё где-нибудь опишет… Когда поезд выехал за пределы Приаргунска, из купе вышел занимающий всё тесное пространство Балмасов и стал, скрипя новыми берцами, прохаживаться по проходу. А молодой конвоир задвинул дверь и, подавшись вперед, тихо, будто выдавая военную тайну, стал объяснять заключённому: Арестанту показался забавным сам термин охранять, здесь было уместней другое обозначение — стеречь.

Но стеречь от чего? Не дать выпрыгнуть в наглухо задраенное окно? Или совершить харакири шариковой ручкой? У старлея Братчикова были прозрачные глаза, большой красивый рот, тонкий с горбинкой нос, всё портил только спецназовский ёжик, а то бы запросто сошёл за оксфордского студента. И, видно, трудишься не покладая рук, вот и костяшки на руках сбиты. Со стороны могло показаться, что арестант посматривает на охранника, как отец на сына-шалопая, и сокрушается: Но того нисколько не заботила судьба чужого человека, просто парень невольно напоминал о старшем сыне, которого он ни предостеречь, ни уберечь от жизни не может вот уже много лет.

Вот только не мог отделаться от мысли, что где-то видел этого конвоира раньше, в той, прошлой жизни… Старлей Братчиков сначала предложил воды, потом пошёл дальше и стал задавать какие-то вопросы. Арестант, не вслушиваясь, рассеянно и коротко отвечал, давая понять, что к беседе не расположен. Он не понимал и не хотел понимать причины вертухайского внимания, ведь не из сочувствия же старается сей стражник. Но он бы здорово удивился, узнай немного больше о своем конвоире.

А тот, казавшийся таким юным и неопытным, был весьма бывалым малым. Почти пятнадцать лет назад Слава Братчиков проходил срочную службу в Чечне, и там его, новобранца из глухого пензенского села, бросили в самое пекло. По юношескому безрассудству парню так понравилось стрелять, что эту радость ничто не могло перебить: У него была своя радость — калаш, и она всегда была с ним, и он только и делал, что нянькал свой автомат.

И первое время, получив в руки оружие, всё клацал складным пластмассовым прикладом и, если не стрелял, то смазывал какие-то детали, а потом бесконечно полировал тряпочкой. А тряпочек у него было много, разрезал на квадраты длинный шарф, что прихватил как-то при зачистке одного богатого дома.

Там-то, на Кавказе, парень пережил некое потрясение, и то была не кровь, а особая военная грязь. Война столкнула не с кем-нибудь, а с самим Басаевым. Кортеж высокопоставленных чеченцев ехал тогда в Хасавюрт на подписание перемирия, и его останавливали для проверки на каждом блок-посту. На одном из них Братчикову и довелось проверять документы у супостата. Басаев с готовностью вручил свои бумаги, и бесстрастно ждал, когда документы изучат ещё человек. Но ефрейтор Братчиков рассматривал не столько документы, сколько бледное лицо с чёрной ухоженной бородой, и зачем-то руки, будто хотел обнаружить шестой палец.

И всё не мог понять, как относиться к этому человеку. Он ведь был простой парень, и резоны высокой политики с вывертами на сто восемьдесят градусов были ему совершенно не понятны. Всего за несколько дней до этой проверки он во все глаза рассматривал тогдашнего министра обороны, и тот всего в пяти шагах от него кричал, брызгая слюной, на какого-то старшего офицера с белым лицом.

И отчего-то было неловко за министра, за его выпирающий живот, за красное бабье лицо, за визгливый голос и жалкий мат. В Славином понимании генерал армии никак не может опускаться до уровня сельского тракториста, а то среди них есть такие, да тот же сосед Филя Сошников, что могут министра и за пояс заткнуть… А Басаев под конец вежливо спросил: Тогда на эти слова никто вроде не обратил внимания.

И только позже понял: Нет, нет, его даже не пожурили. Лейтенант, выявляющий крамолу в батальоне, сразу понял: Братчиков было отказался от предложения о сотрудничестве, тогда лейтенант сменил тон и разложил всё по полочкам. По полочкам выходило плохо, и пришлось Славе стучать на сослуживцев, но, ей богу, делал он это неохотно, через силу… Так, со времен военной службы старлей и пристрастился к коллекционированию значительных лиц.

Ему всё хотелось понять, что есть такого у этих людей, чего нет у него, Славы Братчикова. Что вынесло наверх и министра-матерщинника, или этого хоть бывшего, но миллиардера?

Ну, с министром не поговоришь, а этот подневольный сидит, прикованный. Но арестант, потный и отстранённый, слабо реагировал на интерес к себе конвоира. Только один раз вскинул глаза и задержал внимательный взгляд, когда Слава, будто отстраняясь от вертухайских замашек Балмасова, зачем-то доложил, что служит в спецназе только третий месяц.

И тогда, взглянув на него поверх очков, арестант без улыбки спросил: Заключённый поднял бровь, но вопросов больше не задавал. А конвоир, почувствовав проведённую арестантом чёрту, стал молча рассматривать сидящего напротив него человека и пытался определить, какого класса на нем одежда: А может, попросить у миллионера ручку на память, что ему стоит подарить? Вон у него целых две из кармашка торчат! И фотоаппарат надо было захватить, фотоаппарат… Так они и ехали рядом, и конвоир всё не оставлял своими заботами.

Заметив на правом плече арестанта белую нитку, жестом показал: И тот, скосив глаз, снял нитку и начал накручивать её на указательный палец. Но, ненароком подняв глаза, вдруг поймал холодный и жесткий вертухайский взгляд, и это было так неожиданно и особенно неприятно после доброжелательных заискиваний ещё минуту.

А ведь, казалось, должен был уже привыкнуть, но всякий раз его удивляла враждебность, которую время от времени выказывали ему люди. Но старлей Братчиков ничего такого не выказывал, ну, если только самую малость. Просто он был из посвящённых, и знал, что будет с этим человеком совсем скоро — даже посмотрел на часы, а зэк ни о чём таком и не догадывается.

Это знание забавляло старлея, вот и позволил себе немного лишнего. Но взгляд до времени пришлось притушить и снова стать улыбчивым и доброжелательным. И когда поезд, скрежеща всеми составными частями, медленно тронулся после очередной остановки, он отстегнул заключённому руку, пересадив на другую полку. И не просто снова приковал, а, достав бумажную салфетку, обернул запястье: Арестант, поблагодарив, свободной рукой снял очки и стал тереть глаза: Оставалась надежда на конвоира, в случае чего должен толкнуть.

Если служивый сам не заснёт! Откинувшись на перегородку, капитан минут пять в упор рассматривал подневольного человека, будто только сейчас. И его большое лицо с курносым носом и узким ртом, прикрытым редкими усами, было хмурым и брезгливым. Продемонстрировав презрение, Балмасов достал ножичек и, клацнув кнопкой, выбросил лезвие в сторону арестанта. А капитан, нарочито цыкая зубом, стал чистить ногти. Руки у конвоира были аккуратные, с длинными пальцами, и будто принадлежали другому человеку.

И что они означали, можно было только догадываться… Братчиков, с усмешкой наблюдавший за гигиенической процедурой старшего, перевел взгляд на заключённого: Тот кивнул, и конвоир поднялся, но тут же был остановлен капитаном. Короче говоря, чем меньше его обхаживаешь, тем меньше от него неприятностей.

Хорошо так ехали, закуска, водчонка… Ну, и мы ж не звери, водяры и ему поднесли… А, видно, попало на старые дрожжи и развезло его в дымину… Ну, и что ты думаешь? Он же, мудозвон, нас и заложил: Правда, свой косяк он потом отработал и по полной программе, но осадок-то остался!

Я тебе его, какого есть, сдал. Слава, не задвигая дверь, вышел, подмигнув арестанту. А капитан продолжал чистить ногти и делал это так тщательно, что в какую-то минуту показалось: Заключённый тотчас устыдился своей неприязни к конвоиру, но, сам того не подозревая, был недалек от истины. По зонам ходят легенды о свирепости спецназа службы исполнения наказаний, что был натаскан держать в повиновении тысячи заключённых. И заключённые боялись не контролёров колонии, а именно этих обученных на человечине специалистов.

Самим-то вертухаям не с руки устраивать массовую порку. Одного-двух отходить палкой — да как два пальца об асфальт, и огонь с вышки открыть — пожалуйста, рука не дрогнет, но целый отряд обработать — себе дороже, кирпичи в тех местах и с неба могут падать. К тому же избиение подневольных — тяжкий труд, требующий определённых навыков, и главное, беспощадности.

А охранники колоний, часто ленивые и безразличные, считающие минуты до окончания смены, беспощадными не. Нет, случаются и среди них истовые служаки, придирками доводящих до белого каления, но патологического зверья в конвоирской среде не так. И если не выказывать им зэковский гонор, то отношения могут быть почти нормальными, если за колючей проволокой есть подобие нормы. Зверей воспитывают в спецназе, на зеках они и отрабатывают приёмы, им ведь надо держать себя в форме.

И часто одно только обещание вызвать эту буц-команду умеряло пыл недовольных, а один карательный рейд в колонию надолго смирял подневольный народ.

И Балмасов время от времени участвовал в таких зачистках, и однажды был замечен в избиении арестанта, вскрывшего себе живот. От истекавшего красным соком человека Балмасова оттаскивали несколько сослуживцев, возможно, только по случайности не вошедших в раж от вида и запаха крови. Жалоб на свирепого капитана было много, но ни одна не признавалась надзирающим прокурором обоснованной. Таким же бесполезным делом были жалобы и на контролёров.

Сор наружу из-за колючки нельзя выносить ни при каких обстоятельствах. Оттуда свободно выпускаются заявы на суд, прокуратуру и на все другие органы, а жалобы на внутренние порядки исправительного учреждения аккуратно изымаются. Тот же Чугреев любил почитывать эти полуграмотные писульки, особо отмечая всякого рода преувеличения.

И сам тщательно упаковывал их в пакеты с другими ненужными бумагами, иногда присутствуя и при уничтожении крамолы. Оперативная часть обязательно фиксировала сведения о таком писателе — ему ещё придётся если не сразу, то обязательно ответить за свой писучий зуд.

И не дай бог передать жалобу через родственников при свидании… Опустят такого зэка в штрафной изолятор, а подымать будут только для того, чтобы прокрутить через матрас — поспит зэк ночку на своей шконке, а с утра снова найдётся, по какой причине снова отправить его в карцер. И так до тех пор, пока писака не осознает всю пагубность своей затеи — харкать против ветра. И это должен знать всякий открывший хайло на администрацию колонии.

Впрочем, разве в других местах не так? Стряхнув чёрные брюки, обсыпанные, как перхотью, очистками ногтей, капитан Балмасов спрятал ножичек в чехольчик, и втиснул чехольчик в какое-то отделение на своем поясе. И арестанту невольно пришло на ум: На широком поясе было множество разнообразных кармашков, а сверх того и другие полезные вещицы: Они время от времени неприятно и напоминающе позвякивали, стоило Балмасову чуть пошевелиться.

Меж тем старлей Братчиков так долго не возвращался, что капитан и сам с нетерпением выглянул из купе.

И только когда поезд миновал станцию Маргуцек, Слава появился с молодой проводницей, на пару они принесли несколько исходящих паром стаканов. Проводнице не положено было заходить в купе с заключённым, но она пребывала в том счастливом возрасте, когда девушкам многое позволялось. И не потому, что Верочка была так уж хороша собой, у неё было одно достоинство — юность, а сверх того: Всё это вызывало в мужчинах нежность и снисходительность.

К тому же у самой девушки был ещё избыток детского любопытства — в её недолгой проводницкой карьере впервые случились такие пассажиры — и совсем не было осторожности. А тут ещё старлей, видно, желая произвести впечатление, проговорился, что за пассажир они везут.

Иначе с чего это, стоя в дверях, проводница, не отрываясь, рассматривала прикованного человека. Правда, на неё он не произвёл никакого впечатления: Говорят, богатый, богатый, а даже кольца нет на пальце… Когда пауза затянулась, конвоир махнул рукой: А Слава толкнул Балмасова: Балмасов хотел, было, заартачиться, но что-то в голосе Братчикова остановило, и капитан, бурча себе под нос, снял с пояса ключ на цепочке.

А Слава меж тем достал с верхней полки сумку и, поставив её рядом с заключённым, вытащил сухпаёк: Но разводить окаменевший рис в горячей воде арестанту не хотелось, как не хотелось и есть под взглядами конвоиров. И, пересилив себя, вытащил из пакета печенье и шоколад. Чай был с неприятным привкусом, и он через силу выпил стакан, второй так и остался стоять, колтыхаясь коричневой жижей в такт вагонной тряске. Я потом сменю — ты нормально поспишь, а?

Капитан, имевший нежное имя — Валерий, соглашаться не спешил. Прежде не упустил случая уесть напарника: Тогда Балмасов переменил тему: Но здесь он несколько преувеличивал. Чугреев, и правда, как только поезд тронулся, достал бутылочку, хотел пропустить стопарик, но Фомин резко отказался от выпивки и потребовал у проводницы крепкого чая. Так и отобедали, запивая колбасу трезвым кипятком. Но потом подполковник всё-таки соблазнил майора перекинуться в картишки. И время от времени из купе, где резались Чугреев с Фоминым, доносились возгласы: И, выскочив из купе, крикнул вдогонку напарнику: Свой паёк он собрался употребить в соседнем купе справа, но, не дождавшись проводницы, потопал за кипятком.

Возвращаясь со стаканами, вспомнил, что не пристегнул хмыря, и, вернувшись через минуту, звякнул наручниками, привлекая сидевшего с опущенной головой арестанта. И тот, очнувшись от своих мыслей, попросился на оправку. Конвоир, пропустив заключённого вперед, двинулся следом и у открытой двери туалета встал за спиной. А тот сначала вымыл лицо, потом, расстегнув джинсы и постояв с минуту, застегнулся: Пришлось мыть руки, а потом снова лицо. И это, на взгляд капитана, было преднамеренным издевательством.

Следующий раз выведу вечером. И, приковав заключённого, смог, наконец, приступить к трапезе, и через перегородку было слышно, как капитан шумно втягивает в свою утробу кипяток. А потом, не дожидаясь обещанных напарником четырёх часов кряду, капитан начал отдыхать заранее. Заснул он быстро и спал тихо, только отчего-то вдруг сильно взрагивал, и тогда бил ботинками о перегородку. Оставшись без охраны, арестант ещё долго прислушивался, пытаясь определить, как надолго и эта тишина, и это нежданнодолгожданное одиночество.

За последние несколько лет он считанные разы оставался. И это существование в режиме максимальной публичности было самым непереносимым в подневольной жизни. И как только конвоир там, за перегородкой, затих, он придвинулся к окну и, придерживая рукой занавеску, уткнулся в мутное стекло.

Но ничего живого за окном не было, только белёсая степь, такая же унылая, как и его положение. Ему долго пришлось привыкать к подконвойной жизни, но теперь он научился сидеть, не шевелясь, лежать, не ворочаясь, казалось, ещё немного, и сможет по-йоговски влиять на ритм сердца. Самое трудное научиться не ждать освобождения, не ждать часами, неделями, годами.

В первое время после ареста он ещё надеялся, что, напугав, ему предложат сделку и, разорив, заставят уехать. Он ещё помнит, как тогда убеждал себя: Пусть высылают силой, как Солженицына, как Буковского!

Да, не ждать и не выказывать нетерпения, захлёстывающей тоски и слепящей глаза ярости. Знал бы кто-нибудь, чего стоили ему и это спокойствие, и эта невозмутимость, и эта улыбка для разглядывающих. Особенно тяжело далось публичное одиночество на первом процессе. Сознание никак не хотело мириться с клеткой.

Приходилось следить за собой, а то ненароком забудешься и начнёшь жевать галстук. И рисовать в тетради или блокноте кружочки, и в те часы, когда в зале не было ни матери, ни жены, рисовал их бесконечно. Из кружков плелись гирлянды, человечки и разные другие фигуры.

Это Антон, порывистый и нетерпеливый, чертил что-то остроконечное. Иногда они писали друг другу и обменивались тетрадями, так и переговаривались. Когда на какой-то особенно нелепый прокурорский пассаж Антон шепотом, глядя с улыбкой на синий мундир, маячивший напротив клетки, витиевато выматерился, он написал для него в тетради: И долго убеждал себя относиться к происходящему, как к спектаклю, где сюжет разыгрываемой пьесы обязательно закончится свадьбой главных героев. Всё несколько оживилось, когда в процессе настала очередь адвокатов.

И казалось, вот сейчас, сейчас они врежут, докажут и суду, и всем — обвинения не стоят и ломаного гроша. Нет, он понимал, точно знал, его обязательно признают виновными. Только надеялся, что их с Антоном приговорят к условному сроку с выплатой огромных штрафов. Он ещё прикидывал, каким будет этот срок, таким же смешным, как бывшему министру юстиции?

Но насмешил только себя! И когда закончилось бесконечное и нечленораздельное чтение, и судья дошёл до слов: Но и потом, вопреки очевидному, ждал пересмотра дела.

Действительно, пересмотрели и решили: И тут же подоспело новое бессмысленное обвинение. А под видом следствия — ужесточение режима Читинским централом, а потом снова Матросской Тишиной. И были ещё два года выматывающих, оскорбительных допросов, а потом долгие месяцы нового судилища. Оставалось только одно — упереться лбом в стенку и держаться.

Вот только брать в руки себя, осыпающегося, с годами становилось всё труднее и труднее, да и стенка-срок отодвигалась всё дальше и. И ярость то затухала и покрывалась пеплом, то вновь что-то горячилось внутри, и тогда он срывался.

Да, срывался, а потом долго выговаривал себе: Но это уже было на втором процессе, где с шизофреническим упорством ситуацию довели до полнейшего абсурда.

И даже тогда он пытался противопоставить всей той галиматье логику, отбивался от каждого пункта обвинения… А ведь когда повезли на суд в Москву, да ещё самолётом, у них с Антоном появилась тень надежды. Даже то, что в суде отгородили стеклом, а не посадили в клетку, поначалу посчитали хорошим знаком.

В клетке человек всегда кишками наружу, а стекло хоть как-то прикрывало от любопытных глаз. Ведь во взглядах на подсудимых, даже тех, кто сочувствует, всегда любопытство. Зато теперь они с Антоном свободнее переговаривались. Только из-за стекла нельзя сказать и самого малого слова, всё через микрофон.

А микрофон могут и не включить и выключить в самый острый момент. Да переговоры через узкую щель саркофага, были пыточной процедурой и для них с Антоном, и для защитников.

Но как-то сыновья слету, минуя охрану, кинулись к застеклённой клетке и смогли протиснуть свои маленькие руки в эту прорезь, и он на секунду, но сжал их маленькие лапки.

И потом долго удивлялся, как им это удалось, как не испугались автоматов! И кто из сыновей придумал это? Или всё было безотчётно и бессознательно?

И отчего-то гордился этим неразумным порывом… Вот и взрослые мужчины ко второму процессу осмелели, и на судебные заседания стали приходить разнообразные деятели. О, сколько поднятых вверх сжатых кулаков он увидел тогда! Интересно, где они были, когда их судили в первый раз? Ведь обвинение и тогда было таким же алогичным. Что же изменилось ко второму процессу? Некоторые решили, если они с Антоном и были виновны, то уже отсидели своё, мол, сколько же.

А то не знают, прекраснодушные: И, казалось, иные приходили лишь удостовериться: Ты смотри, ещё держится! Впрочем, публику на втором процессе составляли вовсе не политики, а интеллигентные московские старушки.

Кто ещё мог вытерпеть несколько долгих часов нуднейшего действа? И они с Антоном радовались каждому новому лицу, и если человек дожидался на лестнице их вывода под конвоем, то старались поблагодарить улыбкой, кивком головы.

Но все надежды были на журналистов! Именно они не давали остыть теме и закатать её под асфальт. Только поэтому он и согласился участвовать в том фарсе, что зовется теперь судебным процессом. А всё дурацкое любопытство! Всё хотелось понять принцип действия машины, что перемалывает и перемалывает его столько лет.

И, бог мой, какие психологические этюды разыгрывались в суде! Сколько человеческих типов чередой прошло перед клеткой. Одни так боялись, что меняли показания по два раза на дню. Таких было немного, но ведь были, были, и пели с прокурорского голоса, а голос тот был совершенно фальшивым. И он всё удивлялся: Без всяких оснований, без доказательств, без экспертиз?

Да вынесли бы приговор тройкой: Но нет, всё тянули и тянули эту бессмыслицу, а потом был новый приговор. Нет, их не оправдали. Признали всё-таки виновными и приговорили к трем годам. А он старался, лекцию прочёл и прокурорским и судейским, думал, хоть как-то образовать эти головы на примере деятельности крупной компании. В обоснование приговора легла и такая забавная формулировка: Ничего нелепее нельзя было и придумать. Наверное, в отместку за то, что в собранных документах, не нашлось никаких подтверждений преступной деятельности.

А ведь прокурорские где только не собирали эти доказательства, не брезговали и мятую бумагу из мусорных корзин доставать… Но и от такого нелепого приговора доброжелатели зашлись в восторге, некоторые всерьёз поздравляли: Наши протесты подействовали, подействовали, говорили они, будто выполнили всю работу за адвокатов.

До конца первого срока, мол, осталось совсем немного, всего-то несколько месяцев! Это они ему — всего-то! Откуда доброхотам было знать, что каждый тюремный день — бесконечен и непредсказуем, и самое трудное не пережить эти дни — дожить до звонка… Адвокаты ещё составляли кассационную жалобу, а он решил: Не хочет он больше ничего кассировать!

Он выдохся, разом почувствовав: Серые стены, пропитанные проклятьями, давили так, что хрустели кости, и мозги заносило илом, ещё немного, и он заживо сгниет в каменном мешке или поддастся тюремному психозу и… И самым непереносимым были свидания-несвидания с Линой. Свидания через стол, как в Читинском централе, или через двойное стекло, как в Матросской Тишине.

Эти свидания с женой за столом! Видеть её, держать руки, прикасаться к её коленям и… И всё! Страж садился в торце стола и с ухмылкой внимательно слушал и наблюдал за. Видеокамер было недостаточно, нужен был ещё один раздражитель. Довести его до белого, красного, синего и какого там ещё каления?

Но и это было давно! Теперь, если и виделись, то через двойное стекло, а за ним и не разглядеть: Он даже во сне её не видит. Долгие годы тюремного режима разбили его семью, и он хотел понять, окончательно или надежда склеить осколки ещё есть… Нет, пока другие не заметили, что он на пределе, надо было поскорее попасть в колонию.

Это у Антона ещё не иссяк запал, и он намерен стоять до конца и дождаться апелляционного суда. А он — нет, больше никаких бессмысленных судов! В колонии мерзко, но там вольный воздух, ветер, хоть изредка, но будет солнце! И надеялся, на этот раз его отправят куда-нибудь поближе, но, как в насмешку, снова повезли в Красноозёрск. Пришлось принять и. И хорошо, и ладно, и пусть этот чёртов городок.

Только бы приехала Лина, только бы приехала! Он хотел увидеть её, и, может статься, в последний. И по приезду не мог дождаться, когда кончится карантинная изоляция, и он выйдет из камеры в свой отряд, потом приедет Лина. Он не прикасался к ней несколько лет… И вот, когда он уже считал не то что дни — часы до приезда жены, как снег на голову: Он давно живёт в режиме гулаговской чрезвычайности, когда не знаешь, что будет через пять-десять минут, но такие распоряжения всегда ошарашивают.

Теперь вот сиди и гадай, что стоит за этим перемещением. Ведь ничто не предвещало перемен, адвокаты бы уловили малейшее колебание почвы. Да ведь и адвокаты выложись на процессе и сами устали… А может, стонадесятая жалоба всё-таки возымела действие, и его этапируют пусть не в Коломну, пусть в Тверскую губернию, там, говорят, отбывают сроки москвичи… Или в Страсбурге вынесли какое-то решение?

Да нет, что для этой своры-стаи какие-то внешние решения! Но если эта информация имеет к нему хоть какое-то отношение, то открывшиеся неведомые обстоятельства могли означать всё, что угодно: Но разве это удивительно? Песнь о его прегрешениях должна быть бесконечной.

Тогда почему в этот раз не было прокурорского десанта? Это когда-то тобой занимались важные чины, теперь хватит и капитана Балмасова! От тягостных мыслей арестанта на несколько минут отвлёк грохот встречного. Стремительный грузовой состав, подняв вихрь, с визгом пронёсся как на пожар и неожиданно исчез, будто ничего и не. Скоро поезд должен выехать на линию Забайкальск-Чита, но только к утру он дотащится до конечной станции. А потому надо просто отдыхать, он без конвоя уже полтора часа — когда ещё выпадет такое?

И, упрятав ненужные мысли, он прикрыл глаза, и в те минуты ему хотелось только одного — покоя. Поезд свернул у станции Хоранор и, постояв там для приличия, поехал дальше, теперь прямо на север. И заключённый, убаюканный тишиной и покачиванием, дремал, чутко контролируя пространство вокруг. И когда состав снова стал сбавлять ход, очнулся и осторожно отогнул занавеску: Будто хотел для чего-то запомнить эти остановки в пути.

Хотя зачем ему это знать! Не-за-чем, не-за-чем, не-за-чем… Но скоро в просвете между занавесками мелькнули сначала мелкие скучные строения, потом жёлтый с огромными окнами вокзал того узнаваемого советского стиля, что ещё встречаются в иных железнодорожных местах. Этот вокзал отличало некоторое архитектурное излишество. На фронтоне ещё сохранилась лепнина, что изображала и серп, и молот, и красные знамена, ниже крупными буквами значилось: И редкий военный на наших просторах не знал название этого далёкого забайкальского городка.

В Борзе составы стоят долго — станция-то узловая, вполне себе рабочая, с пассажирами и грузами. Вот и в тот день поезд из Приаргунска нетерпеливо поджидали, но первый вагон был в хвосте состава и остался за пределами пассажирской зоны. Никто тогда не обратил внимания на серый автобус, стоявший под деревьями, на боковом стекле была ещё табличка с обозначением какого-то спортивного клуба.

Ничего подозрительного не заметили и выглянувшие в окно подполковник Чугреев и майор Фомин. И арестант опустил край занавески, и перронные шумы: Его больше беспокоила жара. Как только поезд останавливался, в купе становилось, как в парной, и он не успевал вытирать лицо и шею.

В кармане уже ком смятых бумажных салфеток, и спина под тенниской совершенно мокрая. Он допил остывший чай, но мечталось о большем: Только насторожили стук отодвигаемой где-то справа двери, шаги по коридору, кто-то из конвоиров вот-вот войдёт в купе, и пришлось выпрямиться.

И точно, Чугреев, встав в дверях, мазнул взглядом: Но тут до подполковника дошло: И его маленькое желтоватое лицо с узкими чёрными глазками потемнело, но не успел он толком разгневаться, как со стороны тамбура забарабанили в дверь. Стучали с перерывом, но требовательно. Этот металлический грохот — они что, молотком стучат, что ли? Что ещё надо этим ментам? А, увидев кинувшуюся на стук проводницу, Чугреев и вовсе рассвирепел и осадил окриком: И, мелко перебирая короткими ногами, поспешил к выходу.

Эх, знать бы тогда, что это был за стук! В вагоне сразу поднялась суматоха, за перегородкой грохнуло. И тут же, чертыхаясь, в купе ввалился Балмасов, следом за ним возник и озабоченный Фомин. Встав на пороге, он повернул голову, прислушиваясь к тому, что происходило у рабочего тамбура. И уже хотел, было, кинуться туда да выяснить, но попридержался. Раз подполковнику захотелось стать затычкой, то пусть сам и разбирается.

И почему без предупреждения? Но тут майор, что-то для себя поняв, кинулся в купе и тут же вернулся, держа наготове папку с сопроводительными документами. Присев у самой двери, досадливо и только для заключённого проговорил: Балмасов в своём рвении хотел, было, задвинуть дверь, но её удержал оживлённый конвоир Братчиков. Он оглядел всех блестящими рысьими глазами, но на свой вопрос: Арестанта эта суматоха мало касалась, он уже приготовился к очередному представлению, что иногда устраивает проверяющее начальство.

Заявится какой-нибудь инспектирующий чин со свитой и даже спросит о состоянии здоровья, и нет ли нареканий. А потом доверительно так сообщит: Фомин то и дело промокал шею полотенцем, отфыркивался Балмасов, слизывал капельки с верней губы Слава, и заключённый, оттянув ворот тенниски, вытер лицо… Но вот чужие голоса уже в вагоне, и слышно, как взвинченный чугреевский фальцет перекрывает глухой напористый баритон.

И конвойные, и заключённый пытались хоть что-то понять в потоке слов, восклицаний и мата. Контора ваша течёт… У изолятора уже собралась вся эта шобла… Хотите, чтобы они переместились к аэропорту? Вы что, хотите состав задержать? На этих словах в проёме двери появились двое неизвестных в спортивных костюмах. Белые найковские футболки, голубые спортивные жилеты — всё было новым, ярким, свежим. Молодые и высокие, они, на первый взгляд, были неотличимы друг от друга. Только потом обозначились некоторые особенности: Кто такие — непонятно, но, видно, имеют веские права на вторжение в режимный вагон.

Вот и лагерному конвою было выказано явное пренебрежение: И вскочившие на ноги вертухаи только мешают рассмотреть арестанта, он, пришпиленный, остался сидеть. Но встать по правилам не получилось, прикованная рука тянула.

И спортсмены выдержали паузу, видно, забавляясь позой арестанта. Пока Балмасов возился с наручниками, он скороговоркой сообщил: Те вяло и нестройно подтвердили: И тут арестант не выдержал и отступил от своего правила ничего не спрашивать: А теперь — на выход!

И спокойно, спокойно… С этой минуты всё и началось, и все события завертелись самым причудливым образом. Первыми к выходу двинулись настырные гоблины, следом Фомин и Чугреев, за ними пустили заключённого, в замыкающих были Балмасов и Братчиков.

Некоторая заминка произошла, когда из купе выглянула Верочка: Чугреев с силой махнул рукой проводнице, давая ей понять: Верочка, не обращая внимания на маленького подполковника, успела повторить свою тираду ещё раз, когда младший из гоблинов угрожающе не двинулся в её сторону. Не стоило тебе интересоваться пассажирами, так беспокоиться и задавать неуместные вопросы… Перемещение по перрону было стремительным.

У самого автобуса заключённого взяли в кольцо и, пригнув голову, втолкнули в открытую дверь, где его приняли в несколько рук. Приняли и швырнули на пол в середину салона, там кресла справа были убраны, и образовалось пространство, на нем заключённый будет хорошо виден.

И голубоглазый, задевая полами жилета лицо арестанта, приковал его к поручню кресла у левого борта, а потом ловко закинул арестантскую сумку на багажную полку. Другой спортсмен натянул ему на голову вязаную шапочку, натянуть поглубже мешали очки, но он постарался, шапочка закрыла и. А с размещением конвоиров в автобусе возникла небольшая заминка. Они были как бы уже не при делах, а потому некоторое время пребывали в растерянности, если вертухаи способны растеряться. Никто из бывших в автобусе не обращал внимания на застрявших в проёме двери Чугреева и Фомина, за их спинами ждали своей очереди Балмасов и Братчиков.

Распоряжался в автобусе солидный брюнет в сверкающих очках, вот только снизу было видно, что на ногах начальства войлочные тапочки. Но вот брюнет, поблескивая золотой оправой, указал Чугрееву и Фомину на кресла столика, за которым сидел он сам, но запрещающе поднял руку, когда на ступеньку занёс ногу и огромный Балмасов.

Заключённый от неожиданности откинулся назад, но тут же спиной наткнулся на препятствие — сидевший позади один из спортсменов выставил ногу. Пришлось наклониться вперед и вцепиться в прикованную руку, и следующего тычка не последовало.

Вся операция прошла так быстро и незаметно для людей на перроне, что даже опытный глаз начальника Борзинского ЛОВД Гриши Хорькина, всегда являвшегося к проходящему поезду, не мог вспомнить, как именно перемещали человека из вагона в автобус. Вопреки правилам, он не был предупреждён о спец-этапе, а кто дал разрешение на въезд автобуса на перрон, так это пусть объясняет начальник станции Савочкин. И Савочкину пришлось по скорой с высоким давлением доставиться в районную больницу. Через несколько минут, а именно в Куда это они так спешат, злился Чугреев.

Не нравится ему всё это, ох, не нравится. Там, наверху, всё что-то мудрят, всё что-то секретят, а спросят с кого? С него, как со старшего, и спросят. В первый раз, пока не доставили спецзэка, замаяли учреждение.